— Я могу идти? Хм, она действительно спрашивает у него разрешения?...

— Я могу идти?

Хм, она действительно спрашивает у него разрешения? Тяжелое дыхание на мгновение задержалось в его легких.

— Нет.

Вопросительно поднятая бровь. Она тоже тяжело дышит.

— Извинения.

— Что?.. – Его близость оглушала.

— Извинения, Грейнджер.

— За что еще? – она вздернула подбородок. Малфой не делал ни шага назад, и поэтому его ключица, выступающая в расстегнутой у горла рубашки, моментально приковала ее взгляд. Он заметил.

Выдохнул.

— За упоминание об отце.

Взгляд ее поедал кожу его шеи. Гермиона молила Мерлина, чтобы он дал сил поднять глаза на его лицо. Но, боже, как хотелось уткнуться в эту выемку, вдыхая его запах. Теплый. Нужный.

Господи, господи.

Она облизала губы. Что он там сказал? Об отце?..

Голова кружилась. Соберись, Грейнджер. Сопротивляйся – если не ему, так самой себе.

— Нет, — произнесла на выдохе. – Отойди от меня.

Малфой наклонился, совсем немного, от чего его запах, от которого просто ехала крыша, накрыл ее с головой, а глаза оказались почти на одном с ней уровне.

— Извинения, — бесшумно произнесли губы. Так близко.

Это было почти прикосновение. Она ощутила его тепло, и загнанное сердце пропустило удар.

Малфой так близко. У нее свободны руки. Впервые. Сейчас она оттолкнет его.

Сейчас.

Взгляд соскальзывает с его глаз на жилистую шею. Память тут же рисует картину: он, полуголый, и эта шея со вздувшимися венами, запрокинутая голова. Жар ударил в щеки. Рука сама поднимается вверх. Он видит и не шевелится. Смотрит напряженно, слегка озадаченно.

Пальцы замирают прямо над бьющейся под кожей жилкой, и Грейнджер зачарованно смотрит, как медленно, убийственно медленно подушечки пальцев касаются ее. Теплой, светлой.

Невесомо. Страшно. Пальцы замирают, не шевелясь, чувствуя, как сильно бьется его пульс. Точно посылая дрожащие импульсы под ее ногти, к ладоням, плечам, а там – в грудь. Горячо, жарко. И сердце заходится.

Вот-вот разломит ее ребра изнутри. Мерлин. Такой теплый.

Нельзя. Убери руку.

Нельзя.

Пальцы медленно скользят вниз, почти не касаясь, дрожа. Дыхание Малфоя срывается и он приоткрывает рот, то ли чтобы сказать что-то, то ли чтобы втягивать в себя больше воздуха. Почему он не останавливает ее? Почему?

Останови меня, потому что я не могу остановить это сама.

Он так часто дышит. У Гермионы кружится голова, когда один палец соскальзывает в углубление его ключицы. Малфой вздрагивает. Прикусывает губу, будто сдерживая рвущиеся… слова? Стон? Его дикий взгляд прикован к ней. Зрачки почти проглотили кристальную радужку.

— Какого хера ты делаешь? – низкий голос. Чужой.

Она поднимает глаза.

— Ты теплый. — Срывающийся шепот. Легкое движение руки у него на шее. Шум в голове и член, так болезненно пульсирующий в штанах. Молчи, Грейнджер. Молчи. – Клянусь, я никогда не думала…

Рука скользнула на его затылок, ощущая его ладонью, обдавая теплом, и Малфой чувствовал, что дыхания не хватает. Совсем. Он задыхался. Впился пальцами в дверь по обе стороны от нее, вытворяющей с ним что-то невероятное, пытаясь контролировать свое дыхание. Его трясло. Просто подкидывало на месте. Он не понимал, какого черта… Грейнджер вдруг подалась вперед, притягивая его к себе, легко, одним надавливанием крошечной ладони, и он ощутил ее губы там, где только что порхали пальцы.

Из глотки вырвался низкий стон, заставивший ее вздрогнуть, отдаваясь от стен на каменной площадке. Она испуганно отпрянула, но он тут же притянул ее к себе, обхватывая рукой за шею, зарываясь в волосы.

«Сводишь с ума. Сука…»

А в следующий миг он поцеловал ее.

Врезался губами в горячий рот так, что ее голова ударилась о дверь, а рука на его шее замерла. Его не остановило ее задушенное восклицание. Попытка отклониться. Руки, впившиеся в кожу.

Он чувствовал, что шея пылала, и, кажется, даже соприкосновение с воротником рубашки в том месте, где касалась она, возбуждало. Адски возбуждало. Как он хотел ее.

Что она делала с ним…

Малфою почти больно сминать ее губы.

На грани укуса.

Он въедается в нее, понимая, что уже почти забыл ее вкус. Как, блять, он мог забыть этот вкус? Никогда. Никогда он не забудет его. Сладко. Жарко. Горячо. Он так хотел.

Легкий толчок. Он отстранился.

Перепуганные глаза снизу – вверх.

— Нет! – паника. Откуда в ее взгляде эта паника?

Он поднимает руку и проводит по ее губам. Слегка покрасневшим, заставляя замолчать. Грейнджер смотрит на него. Прямо на него, и он тонет. Охренительно быстро тонет в море ее глаз, потому что будто со стороны видит, как наклоняется и вновь целует грязнокровку.

Осторожно, почти не раскрывая рта, чувствуя бешеную дрожь по спине от той нежности, о которой так мало знал. И она снова застывает. Секунда, две. Выдох. Ее дрожащий полу-стон, начисто срывающий крышу. И он прижимается к ней, целуя, втягивая в себя ее нижнюю губу, всасывая, прикусывая. Его язык скользит внутрь, вызывая тонкий всхлип.

Снова внутрь.

Снова.

Глубже, вылизывая, сталкиваясь с ее языком. Так горячо. Так неправильно. Так грязно – он почти чувствовал эту грязь у себя во рту.

Получи. Получи то, чего ты хотела. Гребаная гриффиндорская шлюха. Запомни этот поцелуй, потому что он никогда больше не повторится.

Никогда – какжеяхочутебя – не повторится.

Он сходил с ума. Сходил с ума, терзая ее рот. Практически вытрахивая его языком, вперемешку с рычанием, ее стонами, их дыханием, лихорадочными мыслями, совершенно пустыми. Сводили с ума ее руки, которые зарывались в волосы на его затылке. С таким упоением, будто она хотела этого больше, чем чего-либо в этой жизни. Сводила с ума ее грудь, прижатая к его груди. То, как она выгибалась, прижимаясь к нему своим животом.

Это. Сводило. С ума.

Он толкнулся к ней бедрами, прижимая к двери. Отрываясь от губ, глядя в глаза.

«Чувствуешь? Чувствуешь, что ты делаешь со мной?»

Она чувствовала. На секунду в карих глазах показался настоящий страх. Руки сжали его волосы, то ли отстраняя, то ли – притягивая. С каким-то глухим отчаянием. Оставалось поддаться – так соблазнительно ему поддаться.

Драко втягивал в себя воздух сквозь сжатые зубы, наклоняясь, срываясь на рычание, когда носа коснулась нежная кожа за ее ухом. Тонкие пальцы впились в его плечи, в ткань рубашки, комкая, заставляя прижиматься ближе.

— Нет… — отчаянно, тихо. Так невесомо.

Он не слышал.

Зарывался в ее шею лицом.

Прижимал к себе так, как будто боялся. Что она исчезнет. Что ее на самом деле нет.

Ощущал ее кожей, зажмурив глаза, ощущал ее запах, который забивал нос, но его было так мало. Он хотел больше. Он хотел быть в ней. Не в том, банальном, простом смысле.

Он хотел. Быть. Ее кожей.

Ее сутью.

Ее кровью.

Он не понимал. Мерлин, он не понимал того, что росло в нем. Такое знакомое. Такое давнее, что хотелось выть. То, что он давно отторг и клялся больше никогда – н и к о г д а – не впускать в себя. В свою жизнь. В свое существование.

Боль.

Как больно было ее чувствовать. Как сильно болело что-то в груди. Он никак не мог понять, что это. Ему было так страшно, что он почти кричал.

Все его существо кричало. Орало ей, какая он ее ненавидит.

А она не верила. Потому что губы его говорили что-то совсем иное.

И от этого становилось еще больнее.

Еще.

И еще.

И вдруг…

Стук – где-то с задворок захмелевшего сознания.

Грейнджер застыла в его руках. Они замерли, опаляя друг друга жгучим дыханием. Время будто замерло вместе с ними. Разорвали поцелуй с влажным, тягучим звуком. Уставились друг на друга. Два оглушенных человека, потерявших здравый смысл с вылетающими навстречу друг другу сердцами.

Реальность опускалась на плечи вместе с окутывающим полумраком. Гермиона облизала губы, чувствуя его вкус и… пустоту. Что-то в его взгляде укололо ее. Заставило отвести глаза.

Пожалеть.

Остро. Сильно.

И вдруг так холодно.

Она осторожно, но ощутимо оттолкнула его от себя. Взгляд постепенно закрывался, холодея. Губы сжимались. Малфой освободил руку от ее волос. Они молчали. И нужно ли было что-то говорить?

Снова стук. А затем – скрип портрета, голоса.

Гермиона резко выдохнула, обходя Малфоя и сбегая вниз по ступенькам на подгибающихся ногах, оставляя его одного – дышать раскаленным воздухом. Тонуть в раскаленной крови.

И раскаленных мыслях.

Ей невероятно хотелось разрыдаться. И забыть его вкус, который намертво въелся в ее язык.